Лев Шестов

Найдено 4 определения
Показать: [все] [проще] [сложнее]

Автор: [российский] [зарубежный] Время: [советское] [современное]

ШЕСТОВ Лев
русский религиозный философ; р. 31. 1. 1866 (Киев) — ум. 20. 11. 1938 (Париж). Профессор в Сорбонне (с 1920); философ антирационалистического экзистенциалистского направления. Осн. соч.: Добро и зло в учении гр. Толстого и Ф. Ницше, 1900, нем. изд. 1923; Достоевский и Ницше, 1903, нем. изд. 1924; Potestas clavium (Власть ключей), 1923, нем. изд. 1926; Essai sur la philosophie de Pascal, 1923; На весах Иова, 1929; Умозрение и откровение, 1964.
N. Bubnoff. Russische Religionsphilos., 1956; Y. Bonnefoy. L'obstination de Chestov. Paris, 1967.

Источник: Философский словарь [Пер. с нем.] Под ред. Г. Шишкоффа. Издательство М. Иностранная литература. 1961

ШЕСТОВ Лев
(Шварцман Лев Исаакович) (1866- - 1938) - философ, литератор. Учился на математическом отделении Московского университета, затем перешел на юридический факультет; закончил образование в Киеве в 1889 г. В 1895 - 1914 гг. жил преимущественно в Австрии, Германии, Франции. С 1914 г. - в Москве, с 1918 г. - в Киеве, где читал курс греческой философии в народном университете. В 1919 г. - приват-доцент в Таврическом университете. Был одним из ведущих членов Вольной философской ассоциации в Петрограде.
В 1920 г. покинул Россию, жил в Париже, преподавал в Парижском институте славянских исследований в Сорбонне. С 1922 по 1936 гг. - профессор литературы в Парижском университете. Умер в Париже. Главкой задачей философии Шестов считал выявление основ человеческой жизни. Критиковал традиционную философию, предлагал переместить точку зрения с мнрозрення на личность, заменить ориентацию на мышление ориентацией на существование человека. Критиковал рационализм в философии, этике и в теологии. Истину понимал как глубоко личностную, необщезначимую. Разрабатывал «философию трагедии». Полагал, что разум и наука не представляют подлинной ценности для личности, что они равнодушны к страданиям человека и делают его рабом необходимости. В более позднем творчестве Шестов обращается к религии.

Источник: Краткий философский словарь 2004

Лев Шестов
(1866–1938)
«Разум или Вера? „Афины“ или „Иерусалим“?»
Жизнь. Выдающийся русский мыслитель, публицист, литературный критик Лев Шестов (псевдоним Льва Исааковича Шварцмана) родился в Киеве, в семье богатого коммерсанта. После окончания гимназии учился сначала в Московском университете на факультете математики, а затем перевелся на юридический. Закончил образование в Киеве. С 1889 по 1914 гг. проживал в основном за границей – в Швейцарии, Австрии, Германии, Франции. С началом Первой мировой войны вернулся на родину, где до 1918 г. преподавал в Москве. После этого перебрался сначала в Киев, затем в Крым и оттуда – в Париж. До конца своих дней Шестов преподавал в Сорбонне. Умер в 1938 г.
Основные работы. «Добро в учении Толстого и Ницше», «Достоевский и Ницше», «Апофеоз беспочвенности», «Potestas clavium (Власть ключей)», «На весах Иова», «Афины и Иерусалим», «Умозрение и откровение», «Solo fide (только верой)».
Учение. Главная тема философии Шестова – соотнесение в человеческом сознании разума и веры, конфликт между наукой и философией, с одной стороны, и верой и божественным откровением – с другой. Традиционная философия, по мысли Шестова, не может претендовать на истинное знание, ибо оперирует чисто рационалистическими понятиями, не позволяющими проникать в тайны бытия. Наука и философия интересуются прежде всего внешними данными мироздания, оставляя в стороне глубинный внутренний мир человека, его живой души. Познав, и то фрагментарно и не точно, внешние законы бытия, наука с рациональной философией остаются равнодушными к судьбе и страданиям отдельно взятой личности, ее переживаниям. Но кто же или что же спасет человека от этого ужасающего мира бездушной физической природы, спрашивает Шестов? Вся предыдущая научнофилософская традиция приказывает человеку подчиниться, смириться с участью незначащего винтика этой холодной и жестокой машины – жизни. Традиция приводит в пример законы физики и факты, говорящие, что как ни крути, а 2 × 2 = 4 и кратчайшее расстояние между двумя точками – прямая линия. Согласно этой логике, факт смерти величайшего из людей – Сократа, которого афиняне казнили в 399 г. до н. э., не более трагичен, чем факт смерти какойнибудь бездомной собаки. С этим безумием Шестов не хочет и не может примириться.
Спасение от ужасов и бессмыслицы наличного бытия ему видится в отказе от рациональных способов мышления, в обращении живой души человека к всемогущему БогуТворцу. Веру, откровение, молитву он противопоставляет «каменящей», по его выражению, сугубо рационалистической традиции, установившей законы физической природы – всеобщие и обязательные. Именно они сковывают человека, лишают его свободы выбора, мешают творческой активности, убивают всякую надежду и веру в чудо.
Но чудо возможно и необходимо, говорит Шестов. Благой Бог может по слепой и безусловной вере человека сделать невозможное и даже абсурдное возможным. Он может сделать бывшее небывшим, смерть превратить в жизнь, а камень в хлеб. Надо только поверить Ему. Поэтому религиозномистический способ мышления по типу «Иерусалима» Шестов противопоставляет расчетливому и «трезвому» мышлению античного мира, который он обозначил «Афинами». В этом смысле по одну сторону философских «баррикад» находятся такие мыслители, как Августин Блаженный, Петр Дамиани, Лютер, Паскаль, Кьеркегор, а по другую – Платон, Аристотель, Спиноза, Кант, Гегель и многие другие.

Источник: Философия. Краткая история.

ШЕСТОВ Лев
(Лев Исаакович Шварцман, 1866–1938) – российский философ экзистенциальной направленности. Для Ш., испытавшего влияние Платона, Паскаля, Спинозы, Толстого, Достоевского и Ницше , человеческая трагедия, ужасы и страдания жизни, переживание безнадежности были источником философского творчества («Шекспир и его критик Брандес», «Добро в учении гр. Толстого и Фр. Нитше», «Достоевский и Нитше», «Апофеоз беспочвенности. Опыт адогматического мышления», «Начала и концы», «Афины и Иерусалим», «Киркегард и экзистенциальная философия»). Ш. был потрясен властью необходимости, подчиняющей человека закону, порождающей трагедию повседневного существования.
Апофеозом трагического начала в жизни человека для Ш. является творчество Шекспира, герои которого живут и действуют в ситуации распавшейся связи времен, превратившей все нравственные ценности в свои противоположности. Критикуя «вечные» начала этики («этическое родилось вместе с разумом»), Ш. считает, что идеи и идеалы, превращенные в принципы, вначале устанавливают диктат человеческой субъективности, а затем, порабощая человека, требуют от него всё новых и новых жертв. В результате, рожденный для уникальной жизни и судьбы, человек подпадает под власть «всемства» («все мы» Достоевского), т. е. общепринятых нормативов-истин, уродующих самобытное и неповторимое сознание. Так человек – «вчерашний царь» – превращается в «раба и нищего», живущего ощущением абсолютной власти необходимости и безрассудства борьбы с ней.
Произвольно реконструируя драматическую ситуацию прошлого, Ш. делает героев шекспировских трагедий исполнителями и одновременно жертвами автономной нравственности Канта , предельно им упрощенной до рамок этического рационализма. Критикуя общественное сознание, исподволь формирующее в человеке психологию жертвенности, философ категорически отвергает идеологемы, оправдывающие практику человеческих жертвоприношений. Став на путь социально санкционированной жертвенности, человек неизбежно оказывается трагическим существом, совмещающим в себе смысложизненные противоположности: защищая нравственную чистоту принципов, он готов принести в жертву долгу собственную жизнь, он – жертва и палач, друг и враг, герой и убийца. Но человек, заключает Ш., должен следовать не общепринятой морали, но – себе. «Так было до сих пор, так будет всегда у людей, вырабатывающих свое миросозерцание. Они говорят то, что не могут не говорить». Примером этому для мыслителя являлся человек «опасного может быть» – Фридрих Ницше.
Стремясь «восстановить человека и исцелить его от страшного недуга», спасти от униженности, от «ложной жизни», в которую его интегрирует разум, Ш. идет от идей Ницше к Библии. Конфликт греческой философии и библейского Откровения становится основной темой размышлений. Критикуя рационализм (античный, христианский, новейшего времени), принудительность логики, Ш. видит источник всех бед для существования человека в «Афинах», т. е. в традициях греческого типа мышления, стремящегося к «всеобщему исчислению бытия», к научному знанию. Истолковывая идеи Достоевского и Ницше как своего рода ответ кантовской «Критике чистого разума», философ считает, что «неправда разума не в том, чем этот разум обладает, а в том отречении от свободы, в тех ограничениях, которые начинаются в этической сфере и завершаются в истинах науки». Вечно длящийся акт познавательной ситуации, в которой оказался человек благодаря «Афинам», превратил его в гносеологического, познающего субъекта. Утратив радость непосредственного существования, ощущение прелести жизни, собственную свободу, человек теперь обречен жить в кругу сотворенных наукой неизменных истин, автономия разума превратилась в тиранию разума. Бытие ускользает от сознания.
Жизнь, считает философ, не схема и не план, где всё отмерено и сведено к готовому и понятному, а мистерия, полная непредсказуемого творчества и чудес. Чтобы подлинно жить, человеку необходимо либо окунуться в атмосферу мифа, сверхъестественного, либо в состоянии одинокого протеста против абсурда очевидностей мира испытать ощущение собственной «выброшенности» на его окраины. Результат будет одинаков: мир теперь смотрится по-иному и то, что видится человеку, «становится тем, что есть».
Для того чтобы взлететь над разумом, над «должно» и «необходимо», нужны мировоззренческие основания, помогающие обрести уверенность в правильности осуществленного выбора. Противопоставляя разумную рациональность «Афин» мистике Откровения, «Иерусалиму», философ обращается к Ветхому Завету, который, по его мнению, теснейшим образом связан с «метафизикой бытия». Спасение от порабощающего разума Ш. видит в вере. Сутью всего сущего для него является непредсказуемость и чудесность действий Творца, который «не руководится никаким принципом в своих действиях и не ставит себе никаких целей». Он – над миром, над человеческим добром и злом, над истиной и ложью; Он есть абсолютная духовность и бытие всякой возможности.
Для того чтобы приблизиться к сущности мира, человеку надо стать выше разума, отвлечься от повторяющегося, закономерного, стать «выше себя для того, чтобы стать истинно собой». За теоцентризмом Ш. просматривается антропоцентризм: главное «хотение» мыслителя – спасти человека от «неистинной» жизни как не соответствующей потребностям его творческого существования. В соответствии с этой задачей мистика и иррациональность Бога необходимы философу в качестве последнего аргумента для нерешительного человека. Избавившись с его помощью от мира необходимости, власти разума и морали, человек сможет обрести уверенность в своем призвании быть свободным. По логике Ш., если Бог есть абсолютная возможность, то и для человека «здесь и сейчас» открывается перспектива немедленного «овозможнивания невозможного». Главное – вера в то, что в мире нет ничего невозможного, вера, помогающая увидеть «сверх того, что видят все» и даже нечто «совсем новое». Для этого необходимо «раз и навсегда избавиться от всякого рода начал и концов», которые навязываются завершенными философскими системами.
Истинно человеческое существование, насыщенное творчеством, Ш. уподобляет божественному акту с его безосновностью, безмотивностью, с его «вдруг», но и одновременно с высочайшей требовательностью к «слову и делу» человека, которые способны «спасти или погубить душу, а может быть, и весь род человеческий». Только на этом пути, считает мыслитель, на смену душевному покою гносеологического субъекта приходит «живой человек», в глубине души которого «трепет, ожидание, тоска, страх, надежда и постоянное предчувствие великой неожиданности». Поскольку человек хочет смыслить в тех категориях, «в которых он живет, а не жить в тех категориях, в которых он научился мыслить», постольку философия, если она является действительно мудростью жизни, должна вывести нас за пределы разумности, с тем чтобы «научить нас жить в неизвестности».
Помогая дать ответ на основной вопрос человеческого существования, бессистемные размышления Ш. о судьбах человека и человечества стали основой современной философии религиозного экзистенциализма .

Источник: Краткий философский словарь.